ivanov_p (ivanov_p) wrote,
ivanov_p
ivanov_p

Categories:

Гете и русская биология XX века

Когда-то давно я делал доклад в Обществе Гете - и тут по случаю отыскал результаты его подготовки

Прежде всего надо сказать, что согласно самым общепринятым воззрениям, Гете - фигура, важная для истории биологии. Это автор термина «морфология», создатель теории прарастения. В цикле работ по межчелюстной кости Гете окончательно доказал, что нет физической разницы между человеком и животным. Однако этот почетный перечень указывает Гете место только в истории биологии, а для современности Гете - ушедший в прошлое патриарх, из тех, кто «недопонял» и «недоразвил», хотя и по мере сил «предвосхитил».
Я хочу рассказать об ином Гете. О том мыслителе, к идеям которого обращаются, когда находят именно современную ситуацию в науке безвыходной, которого привлекают для решения насущных проблем современной науки.
Поскольку здесь аудитория небиологическая, я позволю себе очень кратко напомнить о самой важной, как мне представляется, мысли из наследия Гете, - о теории архетипа. По-современному точного и методологически строгого определения архетипа Гете не дал, его мысли по этому вопросу изложены в работе «О метаморфозе растений» и статьях по морфологии животных, он излагал эту теорию в разговорах с Шиллером.
Традиционная теория архетипа, в той или иной степени признаваемая биологами, разработана английским морфологом Оуэном. Архетип по Оуэну - это наиболее общее представление о животных какой-либо группы, результат сильной абстракции от всех конкретных черт организации. Архетип позвоночного - это голова и позвоночный столб, жаберные щели, четыре конечности - и это почти все. Некоторой параллелью в литературоведении могут служить работы Проппа по морфологии сказки. Я тем самым указываю на нетривиальность того результата, который получил Оуэн: это не просто - представить в столь обобщенном виде архетип позвоночного. Но Гете сделал нечто иное.
Он мыслил себе именно конкретные формы, конкретных животных и растений, и их формы в его творческой фантазии как бы перетекали одна в другую, складывались в текучий и изменчивый образ, который Гете и называл архетипом. Архетип Гете - это система движущихся понятий, подвижных мыслей, схватывающих конкретные формы без обеднения их, без перехода к абстрактным схемам.
Например, в статье 1796 года Гете разрабатывает теорию типа, указывая на «мысленно видимый план» строения различных существ. («Vortrage uber drey ersten Capitel des Entwurfs...», Zur Morphologie, Bd. 1, H. 3). С точки зрения Гете, тип необходимо представлять себе синтетическим, который в целостном единстве содержит в себе всевозможные вариететы и формы. Подчеркивая единство типа, Гете говорит, что тот существует как метаморфоза своих вариаций, непрерывное взаимопревращение форм и поясняет это примером метаморфозы растений (Die Metamorphose der Pflanzen. Zur Morphologie, Bd. 1, 1807). Другие примеры метаморфоза могут быть найдены у позвоночных - например, формы позвонков от первого (атланта) до последнего хвостового.
Хорошее описание работ Гете в области биологии можно найти в работах Лихтенштадта (1920), Канаева (1964, 1966), Бляхера (1959, 1962, 1976). Взгляды Гете на биологию разъясняются в ряде работ Рудольфа Штейнера (Штейнер, 1992, 1993; Steiner, in: Goethe, 1884-1897) и Карена Араевича Свасьяна (1989).
Вот что пишет Свасьян по поводу гетевской теории типа: «Галилей сотворил механику именно открытием в ней закона... Гете повторил деяние Галилея сообразно специфике самой органики. Он открыл, что в отличие от закона, действующего в пределах неорганического мира, в органическом действует тип» (Свасьян, 1989, с. 138).

Эта теория архетипа была в биологии в общем-то забыта. Волна дарвинизма, затопившая биологию во второй половине XIX века, увлекла исследователей заниматься совсем иными проблемами. Самое ясное изложение идей Гете в этой области можно найти в работах Штейнера, автора комментариев к естественноисторическим работам Гете, собранным в полном Кюршнеровском собрании его сочинений. Однако эти работы не привлекли внимания биологов.
И теперь я хочу рассмотреть те случаи, когда реально работающие над какой-то естественнонаучной проблемой исследователи обращались к идеям Гете не из пиетета перед именем корифея, а в поисках ответа на конкретные вопросы, встающие в их исследовательской работе. Каждый случай такой «помощи» со стороны Гете особенно интересен.

Практическая работа систематика состоит в определении уже известных и описании новых живых форм, помещение их в надлежащее место системы живых организмов - создании как бы всеобъемлющего каталога живых созданий. Причем не просто каталога - формы надо сближать по глубинным, существенным признакам. Линней называл это «поисками замысла Божия о сотворении мира», современные ученые ищут «истинную филогенетическую систему», то есть выясняют генеалогическое родство форм, - на самом деле речь здесь идет об одном и том же. Труд систематика и морфолога состоит в выяснении соотношений живых форм.
Надо заметить, что Гете не любил систематику. Он писал, что определение растений по линнеевским ключам является насилием для его натуры. Однако так случилось, что наибольшее внимание на взгляды Гете обратили именно систематики, причем в основном - энтомологи, те, кто классифицирует насекомых.
Почему это произошло? Насекомые - самая многочисленная группа живых организмов на Земле. Их несколько миллионов видов, больше, чем всех остальных животных и растений, взятых вместе. Понятно, что классификация такого многообразия форм, какое представляют нам насекомые, очень трудна. Ни в одной области науки задача классификации не стоит с такой остротой, и в этом смысле систематик-энтомолог по уровню стоящих перед ним задач находится на переднем крае науки.
Итак, обратимся к некому кругу ученых, которые различными путями решали задачу упорядочения разнообразия. Этих людей биология интересовала не только узко-профессионально, но их интерес был живым, они хотели понять законы, по которым образовано животное царство, они хотели знать, какой должна быть биологическая мысль, как следует мыслить себе живой организм.
Однако следует сделать замечание, касающееся проявленности результатов работ этих ученых.
***
В русской биологии послеоктябрьского периода сложилось уникальное положение. Причин этому было много - и гонения на инакомыслящих в Советской России, и смена идеологической парадигмы. Но в результате возникло две биологии - официальная и подпольная, хочется анахронично сказать - диссидентская.
Снаружи была сначала лысенковщина и сходные явления, например, связанные с именем Ивана Петровича Павлова. Потом воспоследовал триумф генетики и единственно правильной эволюционной теории. Но за внешним «официальным» слоем биологии продолжались независимые изыскания некоторых биологов.
Эти работы не публиковались и зачастую и не предназначались для печати, они и сейчас практически не опубликованы - лежат в архивах, в лучшем случае в историконаучных журналах публикуют редкие отрывки. Работы такого рода были личным делом ученых, почти что хобби, которым занимались параллельно работе, для души. Разговаривали об этом только в кругу друзей. Не то чтобы всерьез полагали, что за такие беседы «посадят» (хотя и это бывало), но просто сам язык и стиль подобного обсуждения стал чужд официальной среде - в институтском коридоре или тем более лаборатории и слов-то таких вымолвить не удастся.
Живой, непарадный Гете, с которым яростно спорили и яростно восхищались, жил только «на задворках», на кухнях, на дачах, где встречались биологи, размышлявшие о соответствующих проблемах. Этот круг людей, обсуждавший идеи Гете, состоял из замечательных биологов - Александра Александровича Любищева, Владимира Николаевича Беклемишева, Бориса Сергеевича Кузина, Евгения Сергеевича Смирнова и нескольких других - поколение, родившееся около 1890 года. Это они писали статьи в стол, переписывались, ругались, приходили к согласию и замолкали на годы, отвлеченные важными делами - написанием «профессиональных» книг, командировками, ссылками и отсидками, семейными проблемами - всем вместе.
***
Первым в этом списке назван Александр Александрович Любищев (1890-1972) - человек, слава которого для биолога просто непомерна. Как-то так получилось, что многие люди из биологов знают двух - Дарвина и Любищева. Думаю, многие из присутствующих знакомы с книгой Гранина о Любищеве. Однако дело не только в рекламе.
Любищев знаменит как единственный известный широкой публике биолог-рационалист. Такая слава является симптомом парадоксальной ситуации. По инерции считается, что наука - это та область знания, где принято заниматься размышлениями, думать, что наука и рационализм - это почти одно и то же. Многие люди интересуются биологией, их самым наивным образом интересуют вопросы - как развилась жизнь на Земле? как изменяются виды? правда ли, что человек произошел от обезьяны? В большинстве популярных книг люди не находят ответов, аргументация которых их бы удовлетворяла. Они пробуют читать специальные биологические работы - и оказываются завалены горами фактов, чудовищным объемом непробиваемой эмпирии, в которой крайне тяжело разобраться и еще труднее найти что-нибудь, напоминающее мысль.
И вот на этом фоне они встречают человека. который четко ставит вопросы и пытается логично на них отвечать. Аргументированно критикует и последовательно отстаивает свою точку зрения. Такие работы среди биологов - редкость, и работы А.А. Любищева резко выделяются на окружающем биологическом фоне.
А.А. Любищев был энтомологом-систематиком, занимался классификацией жуков-листоедов из подсемейства Alticinae (земляные блошки), искал математические методы построения естественной системы организмов. Последние годы жизни провел в ссылке в Ульяновске. А.А. интересовался поиском математических оснований теории классификации и периодической системы организмов, критикой эволюционной теории Дарвина. Анализ постулатов дарвинизма, который провел Любищев, вызвал в 70-е годы большой интерес среди эволюционистов.
Любищев был верным рыцарем логического подхода и рационализма; можно даже сказать - Белым Рыцарем, которого так часто приходилось подсаживать на боевого коня трудолюбивой Алисе. Любищев принадлежит к классической декартовской традиции рационализма, в которой предполагается, что весь мыслительный процесс может быть без остатка проговорен, логизирован, в пределе - математизирован (Шрейдер, 1991).
По этому поводу имела место дискуссия Любищева с другим героем этого очерка - Кузиным, который полагал, что имеется интуитивно-чувственная сторона мышления, которую можно с очевидностью созерцать, но не логически доказывать и тем более ее нельзя считать (Кузин, 1983).
Любищев вел интенсивную переписку со многими крупными биологами, написал тысячи писем, по характеру своему - развернутых статей и докладов. Во многом благодаря энтузиазму Любищева сложился «незримый колледж», состоявший из друзей-ученых, обсуждавших с А.А. и между собой основные проблемы естествознания.
Непосредственно взглядами Гете на биологию А.А. не интересовался, гетевская теория типа не могла привлечь ориентированного на математическое знание исследователя.
***
Гораздо более значительной фигурой являлся другой член упомянутого «незримого колледжа», друг Любищева - Владимир Николаевич Беклемишев (1890-1962). Это был крупнейший ученый, морфолог, каких со времен Кювье, наверное, наука не знала. Его работы являются классическими, по ним учатся студенты, они переведены на английский.
Беклемишев к взглядам Гете приближался, скорее, от «идеалистической морфологии» Нэфа и Тролля, которые по-своему развивали идеи Гете в Германии. Тролль и Нэф в первой половине века провозгласили нечто вроде девиза «Назад к Гете». Насколько я мог ознакомиться с их работами, особого возврата у них не получилось, скорее это была одна из версий структурализма, который сейчас называют системным подходом. Но определенное внимание к работам Гете они привлекли.
Отметим, что методом изучения органической природы Гете полагал «точную фантазию», примером которой может служить такой образ: наблюдая семя растения, человек может точно представить себе взрослое растение, сокрытое в этом семени, может мыслить еще незримое в сокрытом от внешнего взора.
Кратко и достаточно грубо характеризуя взгляды В.Н. Беклемишева, можно выразить их таким образом.
Наблюдая различные живые существа, можно построить типы их организации, планы строения. Затем эти планы строения можно организовать в некий ряд по сходству организации. То есть имеются отдельные схемы строения, планы строения живых существ, а исследователь с помощью «точной фантазии» преобразует схемы в эволюционный ряд, угадывает путь реальной эволюции. Тем самым предполагается, что законы разума гомологичны законам природы, что мысль человека идет теми же путями, что и эволюция реальных существ. Здесь заложено очень смелое допущение о том, что природа обязана следовать человеческой логике.
Обычно предполагается, что исследователь занимает в познавательном процессе положение «субъекта», наглухо отделенного от «объекта» (предмета природы). Но возможна и иная точка зрения: исследователь является частью совокупной системы, включающей его и живую форму. В результате те мысли, те концепции, которые возникают у углубленного исследователя при познании природы, являются как бы продолжением заложенных в живой форме природных закономерностей. Такой строй мыслей о природе очень близок гетевскому мировоззрению (Любарский, 1994).
Беклемишев, как и Любищев, пытался внести в биологию рационализм. Гете интересовал их именно в этой связи, как основоположник теории архетипа - и в этой же связи, если можно так выразиться, разочаровал - стройных схем у Гете, естественно, не найти. Только Гете-морфолог оставил след в работах Беклемишева...
***
Итак, существовала группа активно переписывающихся зоологов, обсуждающих проблемы теории эволюции и систематики организмов, наиболее активным членов которой являлся А.А. Любищев. Другая группа людей составляла не просто круг дружески настроенных собеседников, но круг близких друзей. Состоял этот круг из Бориса Сергеевича Кузина, Евгения Сергеевича Смирнова, Юлия Матфеевича Вермеля и Осипа Эмильевича Мандельштама.
Юлий Матфеевич Вермель - зоолог, специалист по амфибиям, двоюродный брат филолога Д. Усова. Он опубликовал в 1931 году книгу по эволюции организмов, в которой рассматривал обоснованность различных гипотез об эволюции организмов, аргументируя свои взгляды данными о строении конечностей различных позвоночных. Впоследствии вместе с Б.С.Кузиным был репрессирован. Это тот самый Вермель, о котором Мандельштам сочинял шуточные стихи:
Душно... Вермель от эротики
Задохнулся в библиотеке.
Мандельштам О. 1991. Т. 3-4. С. 448.

Счастия почти отчаяв,
Едет в Гатчину Вермель.
Он почти что Чаадаев,
Но другая в жизни цель.

Он похитил из утробы
Милой братниной жены... -
Вы подумайте: кого бы?
И на что они нужны?

Из племянниковой кожи
То-то выйдет переплет!
И, как девушку в прихожей,
Вермель черта ущипнет.
Мандельштам О. Соч. 1991. Т. 3-4, с. 448-449
Борис Сергеевич Кузин (1903-1973) был крупнейшим знатоком жуков-нарывников, работал в Зоологическом музее, том самом:
Есть на Большой Никитской некий дом -
Зоологическая камарилья,
К которой сопричастен был Вермель...
Мандельштам О. Соч. 1991. Т. 3-4, с. 447
Особенно интересовала Кузина изменчивость окраски этих жуков.
Кстати, отдельная интересная тема - соответствие тех животных, которыми занимались систематики, и их теоретических воззрений, т.е. объекта исследований и общего мировоззрения исследователя. Яркие, разрисованные, желто-черные жуки-нарывники самой своей стилистикой просто напрашиваются на картинное, художественное представление о них, в отличие от земляных блошек, которыми занимался Любищев.
Кузин изучал работы Гете по морфологии. Кроме работ по систематике жуков и монографии по жукам-нарывникам (которые к настоящему времени устарели), он оставил несколько теоретических трудов по методологии систематики и теории эволюции. Работы эти не опубликованы (ПФА РАН), фонд № 1077), хранятся в архивах. В этих работах Кузин, в частности, опровергал логический «закон» о бедности общего понятия по сравнению с частным, что было ему необходимо для создания представления о типе живого организма в смысле Гете.
Мандельштам писал о нем: «Б.С. ни в коем случае не был книжным червем. Наукой он занимался на ходу, имел какое-то прикосновение к саламадрам знаменитого венского профессора-самоубийцы Камерера, и пуще всего на свете любил музыку Баха... Б.С. был довольно опытным путешественником в масштабе СССР. И в Бухаре и в Ташкенте мелькала его лагерная гимнастерка и раздавался заразительный военный смех...» (Мандельштам О. 1991. Соч. Т. 2. С. 148).
«Я сочинял сравнения для вашей характеристики и все глубже вживался в вашу антидарвинистическую сущность., я изучал живую речь ваших длинных, нескладных рук, созданных для рукопожатия в минуту опасности и горячо протестовавших на ходу против естественного отбора» (Мандельштам О. 1991. Соч. т. 2. С. 152).

Кузин и Мандельштам познакомились в Армении в 1930 году, куда Кузин был послан Московским университетом для наблюдений за выходом кошенили. В 1932 году Кузин был арестован, отсидел два месяца, отпущен - а затем арестован вторично (в один день с Вермелем). Çàòåì Êóçèíà «ïðèãðåë» Ïàïàíèí â Áîðêå, â Èíñòèòóòå áèîëîãèè âíóòðåííèõ âîä. Это ему Мандельштам, по свидетельству жены, посвятил стихотворение «К немецкой речи».
Надежда Мандельштам: «Êóçèíà òàñêàëè åùå äî íàøåãî ñ íèì çíàêîìñòâà â ñâÿçè ñ äåëàìè áèîëîãîâ. Ïîïàëñÿ îí â ïåðâûé ðàç èç-çà êàêèõ-òî ñâîèõ øóòî÷íûõ ñòèõîâ, êîòîðûå òùàòåëüíî îò íàñ ñêðûâàë... Ñåë æå îí â ïåðâèé ðàç åùå â 32 ãîäó, à ïîòîì áûë âçÿò âòîðè÷íî â îäèí äåíü ñ áèîëîãîì Âåðìåëåì - îáà îíè ÷èñëèëèñü íåîëàìàðêèñòàìè è áûëè óæå èçãíàíû èç Òèìèðÿçåâêè». «À ñòèõè îá àíãåëå-Ìýðè ïîÿâèëèñü â Çîîëîãè÷åñêîì ìóçåå, êóäà ìû çàøëè ê õðàíèòåëþ Êóçèíó, ÷òîáû ðàñïèòü ñ íèì è åãî äðóçüÿìè ãðóçèíñêóþ áóòûëî÷êó, òàéêîì ïðèíåñåííóþ âìåñòå ñ çàêóñêîé â ÷üåì-òî ó÷åíîì ïîðòôåëå...
Êóçèí ëþáèë Ãåòå, è ýòî òîæå ïðèøëîñü êñòàòè. Êîãäà æå â Ìîñêâå Î.Ì. «âñòðåòèëñÿ» ñ Äàíòå, äðóæáà ñ Êóçèíûì è îñòàëüíûìè áèîëîãàìè ïåðåøëà â îáû÷íîå ïðèÿòåëüñòâî çà ñòàêàíîì âèíà».

Кузина знают совсем немногие. Если Любищев громко знаменит, если Беклемишев - настоящий классик мировой биологической мысли, без всяких скидок и преувеличений, то Кузин едва ли известен даже в пределах узкого мира энтомологов-систематиков.
Кузин в своих трудах развивал гетевскую теорию архетипа и был во многом более «чистым гетеанцем», чем другие герои этого доклада.
Как уже говорилось, он отстаивал полноту (а не бедность) общих понятий, а также реальность высших таксономических категорий. Среди биологов наибольшей популярностью пользуется точка зрения, что реальны только конкретные организмы, ну, может быть, еще виды - их реальность обеспечивается вполне наблюдаемым процессом скрещивания организмов и воспроизведения себе подобных. Но высшие таксономические категории - собачьи и кошачьи, хищные и китообразные, млекопитающие и рептилии, - это все плод выдумки систематика, лишь ярлычки, наклеенные на живой мир для удобства классификации.
Кузин писал: «Представление о нереальности высших систематических категорий неверно, так как здесь понятию «реальность» противопоставляется не понятие «фиктивность», а «отвлеченность», которому. на деле, должна противостоять «конкретность»... Ошибкой было бы считать «лес» нереальным, поскольку конкретными предметами могут быть только отдельные деревья».
(Обращу внимание на этот пример с лесом: в то время он был очень популярен: им широко пользовался Морозов для обоснования учения о биоценозе, им оперировал Павел Флоренский для описания реальности общих понятий).
Кузин, как и Беклемишев, был рационалистом, т.е. верил в существенность наших мыслей о природе. Однако в отличие от Владимира Николаевича Кузин отстаивал особый характер мыслей о типе: «Для внешнего, наукообразного употребления систематик продуцирует абстрактные понятия, схемы. Для себя - конкретные понятия, синтетические обогащенные образы. Их нельзя ни описать словами, ни представить в виде рисунка или трехмерной модели. Но они существуют во внутреннем зрении систематика и объективно - как интенсивное многообразие, как идеи изучаемых систематических групп. Идея систематической группы и есть ее тип. Группа - экстенсивное многообразие форм» (Кузин, 1987).
Кузин в полном согласии с Гете подчеркивает динамический характер типа: «Синтетический образ интенсивного многообразия не может быть стабильным». При этом такая «логическая» группа, как тип, объединяет предметы с противоречивыми свойствами. Задачу систематика Кузин видит в постижении типа. «После запечатления в памяти образов отдельных видов и рядов изменчивости, во внутреннем зрении начинает складываться конкретное понятие рода». Тип «вначале расплывчат, потом определяется..., [это] единый образ, но познанный в сравнении, в движении, и потому не стабильный, но как бы находящийся в непрерывном быстром вращении, при котором почти одновременно видны разные его стороны. Тип может быть представлен как многомерное тело».
И далее: «Разрешающая сила внутреннего зрения различна у разных людей...». Это - о способности систематизировать объекты, о «глазе систематика», который, по Кузину, оказывается способностью к отчетливому постижению общих понятий - идей - в их непрерывном движении. В заключение этих рассуждений Кузин ссылается на Гете, разработавшего понятие о типе как норму сравнения организмов, и утверждает, что те же мысли высказывает и Е.С. Смирнов: тип определяется интуитивно и является непосредственно-очевидным.
В отличие от Любищева Кузин отстаивал иерархический характер системы таксономических категорий, аргументируя это наличием корреляции признаков, что приводит к неравномерности в их распределении. В этом он сближался с Е.С. Смирновым, однако подчеркивал нематематизируемость категории типа и бедность понимания типа как среднего арифметического.
***
С Александром Александровичем Любищевым, Борисом Сергеевичем Кузиным, Юлием Матфеевичем Вермелем дружил и переписывался, беседовал, спорил Евгений Сергеевич Смирнов (1898-1977). Смирнов с 1940 по 1970 гг. руководил кафедрой энтомологии Биофака МГУ. В 1970 г. он ушел на пенсию, но до 1977 г. оставался профессором-консультантом той же кафедры. Одно время интересовался теорией биологического поля, разработанной эмбриологом проф. Гурвичем.
И о нем также упоминает Мандельштам:
«Какой Бах, какой Моцарт варьирует тему листа настурции?.. Наконец, вспыхнула фраза: «мировая скорость стручка лопающейся настурции».
Кому незнакома зависть к шахматным игрокам? Вы чувствуете в комнате своеобразное поле отчуждения, струящее враждебный к неучастникам холодок.
А ведь эти персидские конники из слоновой кости погружены в раствор силы. С ними происходит то же, что с настурцией московского биолога Е.С. Смирнова и с эмбриональным полем профессора Гурвича». Мандельштам О. 1991. Соч. т. 2. с. 154-155

Область научных интересов Смирнова - систематика мух, теория и методы классификации живых организмов. Всю жизнь увлекался вопросами теории эволюции живых существ: склонялся к теории наследования приобретенных признаков Ж.-Б. Ламарка (Смирнов, 1957).
В поисках «меры сравнения» таксономических категорий Е.С. Смирнов пришел к необходимости использования «типа группы организмов». Он мыслил этот тип как среднее арифметическое и посвятил большое количество работ доказательству полезности и объективности такого понимания типа.
Смирнов полагал, что задача систематика - найти законы, «которые определяют взаимное расположение изучаемых явлений. Выражение этих закономерностей в виде математических формул - вот высшая цель, к которой стремится систематик» (Смирнов, 1923).
Как и Любищев, Смирнов критически относился к тому сплаву теории естественного отбора Дарвина и математической генетики, который получил название неодарвинизма, или синтетической теории эволюции (СТЭ). «... Провозглашен лозунг: «систематика должна быть филогенетической»; это значило, что отныне биолог-систематик вместо объективного изучения должен был исследовать соотношения воображаемых предков» (Смирнов, 1923: 359).
Смирнов отличался завидной последовательностью в работе. Основные цели своих научных занятий он сформулировал в самых первых своих статьях и потом всю жизнь осуществлял этот план.
В 1924 году Смирнов (Smirnov, 1925) пишет, что он ставит свой целью найти простой и точный метод систематики. Для этой цели он обращается к теории типа, среди основателей которой называет Гете, Сент-Илера, Окена и Оуэна. Смирнов отмечает, что перечисленный в этом списке Гете представляет в в этом отношении особый интерес, поскольку он точно установил фундаментальные вопросы и наметил некоторые пути их решения.
Гете, по мысли Смирнова, полагал метаморфозу ограниченным и постоянным, фиксированным процессом, никоим образом не беспорядочным - короче, гетевская метаморфоза для Смирнова есть закон природы. Природа, по мысли Гете, не отклоняется от своих принципов в каждом отдельном случае, и это позволяет нам найти типы многочисленных родов и видов животных.
При этом, в отличие от Гете, Смирнов придерживался убеждения, что законы природы следует выражать в математической форме. Поэтому главной целью теории типа, по его мнению, было найти такую единицу, такую меру, которая бы содержала в себе все многообразие форм - точнее, поскольку речь для Смирнова идет не о Природе, а о науке как отражении природы, то эта искомая мера должна включать в себя, конечно, не сами формы, а результаты сравнения их описаний.
Проведя все эти рассуждения, Смирнов предлагает свое решение проблемы типа - представление меры сравнения в виде среднего арифметического. Согласно Кетле, некоторые признаки, например, признаки, связанные с размером живых организмов, дают биномиальное распределение, и среднее арифметическое хорошо представляет его и является его «типом». Затем Смирнов показывает, что и многие другие признаки могут быть хорошо представлены этой мерой - средним арифметическим, заключая, что им найдена простая мера сравнения, чем решена проблема типа. В дальнейшей работе на протяжении многих лет Смирнов неоднократно развивает эту мысль, показывает объективность средней арифметической, возможность применять эту меру к множеству признаков, представительной меры в статистическом смысле и т.д.
Он пишет: «Мы получим совокупность средних арифметических всех признаков нашего вида. Эта совокупность обозначается как видовой тип... Это - некоторый идеальный средний индивид». (Смирнов, 1938: 390)
Отметим, что во взглядах Смирнова имеется аналогия с центральной и периферической (центростремительной и центробежной) тенденциями, выделенными Гете при изучении формообразования у растений.
Центральные, типичные формы, образующие как бы «ядра» изменчивости группы, Смирнов именовал «конгрегациями», выделяя, кроме них, периферические группы, переходные между различными конгрегациями. Смирнов придерживался концепции полифилии, множественного возникновения каждой таксономической группы - конгрегации. В этом его убеждало независимое развитие сходств между членами конгрегации, то есть, попросту, множественность параллелизмов, обнаруживаемых им среди изучаемых таксонов. Этим взглядам Смирнов, по сути, не изменял до конца жизни. Целью его было привнесение в эти взгляды математического порядка и объективности.

Смирнов совсем не известен в качестве «подпольного мыслителя». О «подпольной» деятельности Любищева теперь очень хорошо известно. После выхода в свет книги теоретических работ В.Н. Беклемишева и он стал менее таинственным. От Кузина остался большой архив. А о Смирнове кроме «внешней» биографии не известно ничего. Внешне все выглядит вполне прилично и привычно. Биолог, в 20-е годы разрабатывал антидарвиновскую теорию эволюции. Затем серии статей по систематике мух... Потом - завершающая жизненный путь книга («Таксономический анализ»). В книге - математический метод сравнения признаков, позволяющий, по мысли автора, сближать различные группы живых организмов не субъективно, на основе «хорошего взгляда», а объективно, путем подсчета общих и различных признаков.
За этим фасадом скрывается Смирнов неизвестный. Дневники в архиве Московского отделения РАН позволяют сделать вывод, что Евгений Сергеевич в молодости состоял в теософском кружке, затем заинтересовался антропософией Рудольфа Штейнера. В предвоенные годы (1936, Крым - дата не проверена) он был знаком с членом Антропософского общества Еленой Саввишной Волынец (устное сообщение Александра Борисовича Ланге). Волынец, по-видимому, входила в круг друзей Максимилиана Волошина, была знакома с ним. После войны, в 40-50е годы, Е.С. не потерял связь с Волынец и, возможно, с кругом, близким к Волошину. В библиотеке Смирнова имелись книги Р. Штейнера на русском языке. Книги несут рукописные пометки Е.С., составленные им поясняющие текст схемы и рисунки.
Как видно из дневников, с 1949 по 1952 год Смирнов интенсивно работал над переводом книги Р. Штейнера «Философия свободы». Книга эта излагает философию в совсем особенном ключе, рисует путь свободного научного познания. В книге содержится образ науки и научной мысли, которым может следовать естествоиспытатель, если он хочет продвинуться по пути познания природы.
Кроме «Философии свободы», Смирнов перевел также книгу Р. Штейнера «Мировоззрение Гете» (1897). Перевод этой книги осуществлен Е.С. Смирновым в 1953-1956 гг. Это уникальный перевод - воссозданный на другом языке оригинал. Работа потрясающей квалификации, многолетняя - создан словарь биологических терминов, преодолены особые сложности перевода философского текста на русский, где не всем понятиям есть адекватные замены. Интересно, что при изучении архива Смирнова бросается в глаза характерное изменение почерка. Обычный почерк Смирнова изменяется при работе с текстами Штейнера, становится более тщательным и каллиграфическим. Это даже чисто внешнее изменение свидетельствует, с какой любовью и тщательностью относился Е.С. к этому переводу.
Кроме упомянутых книг Штейнера, Е.С. Смирнов перевел также некоторые из «Введений в естественноисторические работы Гете». Переводы Смирнова пока не опубликованы. Эта работа многих лет не нашла отражения во внешних публикациях Е.С.
Смирнов продолжал заниматься антропософией до последних дней жизни, как можно установить по записям в его личном архиве, но интенсивность этих занятий в 60-е и особенно в 70-е годы резко снизилась. Наиболее продуктивно занимался Смирнов естествознанием с духовно-научной точки зрения в конце 40-х - начале 50-х годов. Потом его поглотила огромная работа над книгой «Таксономический анализ», где он разрабатывал математические методы классификации организмов.
Из черновиков книги видно, что Е.С. стремился внести в текст некоторые представления, почерпнутые им из работ Штейнера. Сначала в книге планировалось небольшое теоретическое введение, судя по черновым дневниковым записям, вполне одиозное и не слишком углубленное, но потом и это введение было в окончательной редакции заменено просто формальным вступлением в нескольких абзацах. В опубликованном тексте книги отыскать следы каких-либо философских «вольностей» уже невозможно.
Статьи Смирнова 60-х годов и завершающая монография рисуют облик ученого, всецело поглощенного математизацией систематики (что можно назвать «программой Любищева»). И только по дневниковым записям можно выяснить, что и в это время интересовали его философские проблемы сущности биологического знания, но во «внешней жизни» эти мысли уже никакого отражения не находил.
Subscribe

  • Леви-Брюль и пример социальной деградации

    Книга выделяет два лагеря в антропологии культуры - Леви-Стросс и Леви-Брюль, основной предмет книги - мышление древних людей. Леви-Брюль, если…

  • Новые кирпичи

    Книга по современной теории эволюции, с особенным вниманием к новым идеям. Автор мыслит это дело так: не надо никакой общей теории, которая бы…

  • Социальность у людей и собак очень похожа

    книга о поведении собак, о собачьем "языке" и правилах поведения. Ну и о том, что надо грамотно выстраивать отношения с собакой. и еще - что это…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 5 comments